Гл.2. Как это было: записки очевидца

Индекс материала
Гл.2. Как это было: записки очевидца
Страница 2.
Страница 3.
Страница 4.
Страница 5.

 

 

…К счастью, этот циклон подошел к Москве уже ослабленным, снега выпадало немного, а поскольку температуры были уже весенние, он сравнительно быстро таял. Самолеты наши в эти дни на «снегозадержание» вылетали, но в целом обстановка была неугрожающая и мы, воспользовавшись случаем, после очередной доводки «до ума» радиолокационного комплекса, сосредоточились на выявлении результатов воздействий. Ничего не изменилось ‒ никто, кроме самих разработчиков комплекса, уверенно не мог выявлять на распечатках МРЛ эти результаты, ‒ они терялись на фоне большого разброса интенсивности естественных снегопадов.Разработчикам мы, конечно, верили, но это было не то чего мы ждали от современнейшей радиолокационной аппаратуры.

Более того, МРЛ-5 практически не видел тонкие слоистые облака, из которых тоже часто идет снег, поэтому в таких случаях наше руководство полетами сводилось к приему информации от экипажей, работающих по схемам и технологиям, которые они выбирали сами. Успокаивало то, что с приходом нового начальника Главка с нас перестали требовать объяснений по поводу несостоявшихся вылетов – автодорожники, кажется, приходили к пониманию того, что не самолеты им помогают в борьбе со снегом, а вовремя переданная нами информация об интенсивности и продолжительности предстоящего снегопада.

Начался второй месяц весны, а южные циклоны продолжают напоминать о себе. Последний снежный «южак» обрушился на Ростов на Дону в ночь с 15-го на 16-е апреля, высыпав там за ночь 2-х месячную норму осадков, правда, уже в виде мокрого снега. Метеорологи сообщают: более чем на месяц запаздывает там весна, подо льдом пригородное водохранилище; чайкам, уже прилетевшим с юга, негде кормиться и их прямо на улицах подкармливают жители. Такой продолжительной зимы в этих местах не было более 100 лет. Большие проблемы и с уборкой озимых и с весенним посевом летних культур…

С уходом этого циклона пришла пора в очередной раз подводить итоги по «количеству недопущенного к Москве снега» ‒ и как всегда в этот момент, начинает проявляться неуверенность в целесообразности этого «недопущения». Многие страны мира страдают от обильных снегопадов и только мы пытаемся переломить эту ситуацию. Она, кстати, в нашей стране не такая уж тревожная. В этот сезон СМИ, как и во все предыдущие зимы, были переполнены сообщениями о кризисных погодных ситуациях в разных уголках мира: катастрофические морозы и снегопады, нанесшие огромный ущерб и повлекшие человеческие жертвы, наблюдались в эту зиму во многих штатах США, во Франции, Австрии, Германии, Венгрии.. Гибнут люди, рушатся дома, не работает транспорт, несут убытки предприятия. Имели место снегопады продолжительностью 46 суток и снегопады, количество выпадающего снега в которых в десятки раз превышало средние нормы.

В Москве таких катаклизмов вообще никогда не было. Зимой 86-87 года снега выпало меньше нормы, а «самолеты–метеозащитники» налетали более полутора тысяч часов при так и не определенной эффективности, ибо ученые Госкомгидромета ( которых к этому времени уже плотно «пристегнули» к нашему эксперименту), забраковали все прежние методики подсчета эффективности, но новой нет уже второй год. И вряд ли в скором времени будет, ибо для ее разработки наши прежние, «липовые» ЭПЛовские материалы не годятся, а для получения нового ряда данных требуется многолетний статистический ряд наблюдений.

…Что касается метеозащиты праздничных мероприятий, то здесь наша депрессивность была не столь явной. Мы и раньше знали, что отдельные летние! внутримассовые конвективные облака можно рассеивать сбросом в их вершины крупнодисперсного цемента (иногда такие облака рассеивается простым пролетом по нему самолета). Если сброс удастся произвести точно над растущей вершинкой облака, оно в 90% случаев под воздействием образовавшегося нисходящего потока воздуха осядет и осадки не дойдут до метеозащищаемой территории. Но через час-другой облако восстановится и цемент надо сбрасывать снова..Интересно, занимательно и не более того. По большому счету вся так называемая метеозащита и держится на этой, опробованной во время Чернобыльской трагедии, атмосферной технологии. Но то была трагедия, и использование цемента было оправдано трагическими обстоятельствами, чего нельзя сказать об использовании цемента или какого-то другого порошка для создания «праздничной» погоды в многомиллионном мегаполисе.

О СОТРУДНИЧЕСТВЕ ЭПЛ И НАУКИ

Ученые Госкомгидромета СССР бойкотировали работу ЭПЛ с момента ее создания, считая наш эксперимент научно необоснованным, но долго противостоять агрессивной инициативе влиятельного московского чиновника не смогли и уже с лета 83 года наука, как и следовало ожидать, оказалась «привязанной» к эксперименту посредством партийных рычагов МГК КПСС. Произошло это накануне проведения в Москве мероприятий, связанных с открытием 8-й Спартакиады народов СССР, к метеозащите которой и была подключена Центральная аэрологическая обсерватория с ее Летным научно-исследовательским центром (ЛНИЦ ЦАО). Нас, бортаэрологов ЭПЛ, это воодушевило – появилась надежда реабилитировать себя в глазах бывших коллег, давших нашему «погодопроизводящему предприятию» унизительное наименование «ПИСК».

…Торжественное открытие Спартакиады проходило в Лужниках 23 июля. ЭПЛ для проведения метеозащитных авиаработ снарядила четверку стареньких Ил-14, ЦАО ‒ два специально оборудованных для воздействий на облака Ан-12. Руководство Москвы добилось в соответствующих органах создания в Московской воздушной зоне специального режима полетов, ученые разработали методику их проведения. Операция была совместная, но наука, подчеркивая свою независимость, кажется, изначально не собиралась учитывать наше участие в работе. Наверное, ученые имели на то право, ибо, если выражаться образно, Главмосдоруправление для проведения совместного эксперимента выставило четыре авиателеги с единственным инструментом ‒ лопатой, наука ‒ пару мощных высотных самолетов, оборудованных современной аппаратурой и для засева облаков и для регистрации эффекта воздействия.

В грязь лицом мы, однако, падать не собирались: кучевая облачность, которую мы в тот день «давили» не дотягивала до стадии кучево-дождевой, а с такой могут справляться и наши телеги, несмотря на весь примитив ЭПЛовской технологиии (цементом заполняется приемная воронка, оператор дергает за веревку, привязанную к заслонке и цемент высыпается наружу). Но так как облака естественных осадков не давали, то их «разгон» в такой ситуации мало что давал. Наверное, поэтому яркого отчета об успешном завершении эксперимента у ученых не получилось и они молча удалились «обрабатывать материал».

А вот Лифшиц скромничать не стал и с подсказки наших теоретиков этим обстоятельством как раз и воспользовался, публично заявив по окончании эксперимента о его несомненной успешности, делая упор на фактор присутствия науки. Надо сказать, что определенные основания для такого заявления у него были. Во-первых, фактическая погода оказалась лучше прогнозируемой (синоптики небольшие дожди все-таки обещали, которых в итоге не было). Во-вторых, мы, боясь подвести в совместном эксперименте бывших коллег по ЦАО, работали в поте лица, «цементируя» всю попадавшую на пути к Лужникам кучевку, чем, возможно, несколько обезопасили облачную ситуацию над стадионом.

…Первый наш Ил-14-й поднялся в небо в 12.20 и почти сразу за ним пошел на взлет борт 41873, на котором старшим экипажа ЭПЛ был автор этих заметок. Как бы в целях усиления научной составляющей ЭПЛ на наш борт взамен одного из штатных бортоператоров начальство «подсадило» теоретика Вадима Протопопова, (который вообще-то летать не должен ‒ плохо переносит болтанку). Исходя из физических возможностей рабочее место Вадима определили ‒ «на заслонке»…

Перед вылетом он попросил показать, как это делается, и тут обнаружилось, что заслонки на месте вообще нет: в полу фюзеляжа ‒ сквозная дыра. Хорошо, что вторым оператором был Николай Лоскутов: он из бывших местных авиатехников, живет в частном доме на краю аэродрома, рядом с техбазой ЭПЛ. Пока пилоты оформляли вылет, он успел сбегать домой и принести плоскую алюминиевую миску, из которой кормил своего дворового пса Агдама. Использовать эту посудину в качестве заслонки ему уже приходилось, на ней и дырка для веревки была просверлена.

Цемента на борту было 400 килограмм и поскольку облаков, хотя и хилых, в районе работ было много, к их «разгону» мы приступили сразу по прибытии на выделенный маршрут. Эшелон ‒ 3000 метров, высота облаков, над которыми приходилось сбрасывать цемент, разная, некоторые вершинки были чуть выше высоты полета и при входе в них самолет потрясывало. Болтанка длится недолго, но нашему прикрепленному теоретику и этого оказалось достаточно, чтобы вырубиться и свалиться в страдальческой позе в кресло. Как бы по объективным причинам на него не обижаемся и «пашем» с Борисом вдвоем: он «на полусогнутых» подтаскивает мешок с цементом к воронке, из-за болтанки перемещаясь не по прямой, а зигзагами, периодически прилипая к борту. Над воронкой работаем с мешком уже вдвоем: заполняем ее цементом, после чего прикрыв воронку мешковиной, чтобы цемент не сыпался на пол через края воронки какое-то время ждем команду на сброс.

По этому сигналу Борис выдергивает из под воронки Агдамову миску и цемент проваливается под брюхо самолета, частично возвращаясь облаком пыли в кабину. С помощью рук и ног затолкнув обратно заслонку, Лоскутов высыпает в воронку оставшуюся часть цемента и берется за следующий мешок. Когда нераспечатанными остались всего два мешка, командир передал, что нашему борту дана команда прекратить воздействие.

Борис радостно потирает руки: в случае, если сразу пойдем на базу, оставшиеся мешки с цементом он, по договоренности с нашими хозяйственниками, «умыкает» для собственных нужд: он много полезного делал для функционирования нашей техбазы и начальство иногда позволяло ему такую вольность. Но на сей раз Борису не повезло: дана команда продолжить воздействие в районе Внуково. До него 30 км, значит минут 5 можно посидеть в креслах рядом с Вадимом, который бледней-бледного, но старательно делает вид, что работает на науку: хронометрирует нашу работу и невидящим от недомогания взглядом ведет наблюдение за облаками.

...По прибытии в новый район работ командир передает, что «земля» просит обрабатывать облака прямо над аэродромом. Оказывается, это наш ‒ ЭПЛовский вклад в совместный с наукой эксперимент: на аэродромном диспетчерском пункте у экрана метеолокатора находится главный метеоролог лаборатории Мазурин Николай Иванович и он, по идее, должен видеть какой-то эффект после воздействия: выпадение осадков или рассеяние облака. В этом случае результат зафиксируют на фотопленку ‒ и это будет служить уже как бы неоспоримым аргументом, подтверждающим эффективность наших метеозащитных работ. Однако, ничего подобного Николай Иванович не увидел и не зафиксировал, хотя нам сверху показалось, что после сброса цемента облако начало оседать и минут через 5-7 почти полностью рассеялось.

После полетов мы без всякого умысла рассказали ему об этом и, кажется, Николай Иванович обрадовался нашему сообщению. Вспомнили же мы об этом после того, как прочитали его сводный отчет по проведенным нашими экипажами полетам. В этом солидном, многостраничном отчете наши наблюдения фигурировали, как единственный фактор, подтверждающий эффективность метеозащиты мероприятий, связанных с церемонией открытия 8-й спартакиады народов СССР. Получилось не совсем по-научному, но в привязке к сложившимся метеоусловиям все выглядело логично ‒ дождей над Лужниками все-таки не было!

Однажды над стадионом, правда, зависло темное облако и кто-то из зрителей даже потянулся за зонтиками. Лифщиц потом рассказывал, что в этот момент встревожилась и находившаяся в правительственной ложе секретарь МГК КПСС Дементьева; она замещала в этот период Гришина и была хорошо осведомлена о проводимых нами метеомероприятиях). Но туча, пару минут пощекотав нервы организаторам и участникам церемонии, посветлела и уплыла восвояси. Все с облегчением вздохнули, и по окончании полетов нашему коллективу от имени Дементьевой была передана благодарность за «хорошую работу и погоду». Бог свидетель, мы старались…

…Ученые, участвовавшие в работе по метеозащите Москвы, с самого начала считали, что их работа ограничивается рамками научного опыта. Отчитывались они только по своим каналам и именовали проведенные авиаработы не метеозащитой и даже не производственным экспериментом, а - "Опытом по активному воздействию на облака", подчеркивая этим свою удаленность от нашего авантюрного «погодопроизводства». Отчеты лаборатории их практически не интересовали, они считали их откровенной липой, а вот Лифшицу очень хотелось, чтобы о его детище почаще упоминалось в научных отчетах, особенно в тех, где учеными виделся положительный эффект воздействия. Но им не так-то просто было зафиксировать такой эффект: не было в тот момент у науки соответствующих методик и средств объективного контроля.

Впервые ученым удалось это сделать при проведении авиаработ по метеозащите Москвы 7 ноября 1986 года, когда стал функционировать Пункт радиолокационного контроля в Крылатском. Лифшиц бросил тогда в «бой» с непогодой 8 самолетов (5 Ан-30 и 3 Ил-14), работавших поэтапно в течение всего дня на разных эшелонах в юго-западном секторе Московской воздушной зоны на удалении 50-100 км от города. От науки в этом же секторе, но поближе к кольцевой дороге работали по собственной программе научные экипажи ЦАО на двух Ан-12, проводивших засев облаков сухим льдом и одном Ил-18 , с борта которого осуществлялись наблюдения и контроль результатов воздействия.

Метеообстановка праздничным утром в Москве и области была не совсем благоприятная ‒ с юга на столицу смещалась зона осадков интенсивностью до 2-х мм в час. Облачность ‒ слоисто-кучевая, двухслойная; нижний слой на высоте около километра, верхний располагался на высотах от 1800 до 2400 метров; он и давал осадки, поэтому засевался именно этот слой, при этом самолеты Ан-12 с каждым очередным галсом смещались на 2-3 километра в наветренную сторону.

Руководил работой научных бортов самый именитый специалист по активным воздействиям Госкомгидромета СССР лауреат Государственной премии Серегин Юрий Алексеевич. Это лето для него оказалось необычайно напряженным, пришлось срочно разрабатывать и сходу применять на практике технологию, позволяющую защитить Чернобыльскую АЭС от дождей (была угроза смыва радиоактивных осадков в реку Припять). Технология эта, успешно сработала и сегодняшним участием в авиаработах по метеозащите Москвы этому ноу-хау как бы открывался зеленый свет для дальнейшего практического применения. Автор данной книги в этот день тоже был на Пункте управления авиаработами в Крылатском, откуда Серегин осуществлял руководство работой своих экипажей и у него нет никаких сомнений в научной обоснованности представленного ниже фрагмента отчета о результатах этих рабо.

Визуальные наблюдения с самолета Ил-18 и наземные радиолокационные измерения показали, что сразу после засева верхнего облачного слоя, началась кристаллизация слоя, а через 25-30 минут стали наблюдаться полосы осадков. Нижний слой прорабатывался частично. Вскоре стала видна зона сплошного рассеяния верхнего слоя облаков, к 9 ч 30 мин. достигшая размера 40 на 50 км. Примерно через час выпадение осадков в центре Москвы прекратилось, в облачных просветах просматривалось солнце. Напомним ‒ это выдержка из отчета ученых ЦАО.

С какой результативностью отработала на метеозащите Москвы эскадрилья Лифшица, одному богу известно, в этот день на ПРК в Крылатском хозяевами были специалисты ЦАО, нашими бортами они не управляли и каждый экипаж ЭПЛ действовал на выделенных диспетчерами Московской воздушной зоны трассах по своему усмотрению. Отчет у всех восьми экипажей был,как всегда стандартный ‒ задание выполнено. В принципе, задание действительно можно было считать выполненным, но вопрос, кто его выполнил ‒ ЭПЛ или научные экипажи ЦАО остался открытым, как и многие другие вопросы, относящиеся к сотрудничеству ЭПЛ с наукой, которого, по большому счету, никогда не было. Наши метеозащитные работы сотрудники ЦАО продолжали именовать «писком», мы же считали, что после получения восьми самолетов, специально оборудованных под наш эксперимент и запуска метеорадиокомплекса в Крылатском лаборатория в плане проведения производственного эксперимента выглядела вполне конкурентноспособной.

Это ощущение подтвердилось в октябре 87 года во время известного «туманного кризиса» в Московских аэропортах.Тогда вся первая половина месяца радовала москвичей удивительно теплой солнечной погодой (запоздалое бабье лето!), но вот с 18-го числа Москву и весь центральный регион неожиданно накрыл густой туман выхолаживания. Для этого времени это не такая уж и редкость, но обычно такой туман интенсивным бывает только по утрам и ночью и стоит он не более 2-3-х дней. Однако, на сей раз он продержался почти неделю не рассеиваясь ни днем ни ночью. Закрылись все московские аэропорты, и к вечеру 21-го были отменены сотни рейсов, вылета которых ждали более 10 тысяч пассажиров ‒ ими были забиты все гостиницы и свободные аэровокзальные помещения.

Аэрофлот нес огромные убытки (пассажиры вернули в общей сложности более 50 тысяч билетов), руководство Москвы из-за потока жалоб тоже чувствовало себя некомфортно и, вспомнив о том, что в городе есть собственная служба метеозащиты, порекомендовало Лифшицу собрать под «ружье» нашу лабораторию. Понимая серьезность ситуации, Пименов сначала «взял под козырек», но, быстро сообразив, что на этом можно и прогореть, убедил Лифщица и высоких чиновников Моссовета привлечь к этому делу «настоящих» специалистов из Госкомгидромета СССР, в котором есть специальное Управление применения активных воздействий в народном хозяйстве и борьба с туманами там уже как бы вышла на практический уровень …

В Госкомгидромете команду приняли и, заручившись обещанием Москвы обеспечить самолеты ЦАО сухим льдом, поручили организовать и провести работы по рассеянию туманов начальнику отдела активных воздействий ЦАО Серегину Ю.А. Специалисты отдела, собрав все имеющиеся в наличии азотные хладогенераторы, установили их вдоль взлетно-посадочной полосы Шереметьва, и, хотя эффект был незначительный, с помощью этих генераторов утром 22- го туман на какое-то время удалось ослабить, что позволило поднять в небо два Серегинских Ан-12-х, которые сразу пошли на рассеяние тумана в Домодедово и Внуково. В середине дня видимость на ВВП этих портов несколько увеличилась и это позволило посадить на них 22 рейсовых борта… Можно бы считать это успехом специалистов-активщиков ЦАО, но поскольку туман после 15 часов опять усилился, справедливей, наверное, считать, что его временное ослабление в середине дня было обусловлено прогревом солнца.

У нас в ЭПЛ проблем с разгоном туманов еще больше. 20-го завезли реагент, отгранулировали его, загрузили на борт двух Ан-30-х. Но как нам самим взлетать? В Быково нет наземных генераторов, которые стоят в Шереметьево и которые худо-бедно помогают взлетать хотя бы самолетам ‒ «разгонщикам» туманов. Просидев в ожидании просвета полдня, вылет перенесли на ночь (ночью такого рода туманы иногда ослабевают). Туман действительно ослаб, но все равно до разрешенного минимума аэродрома видимость не дотягивала. Ребята с инженерной службы не спали всю ночь, пробуя все способы: разбрасывали вдоль ВПП с автомашин дымовые шашки, твердую углекислоту ‒ ничего не помогало. Под утро командование отряда выделило два вертолета, в них загрузили по контейнеру с гранулированным льдом и, поднявшись над верхней границей облаков (высота ее была метров 250), вертолеты синхронно стали барражировать над взлетной полосой, засеивая облака реагентом, но и это мало помогало.

В середине дня один наш АН-30 все-таки поднялся (при естественно образовавшемся просвете). Ребята немного «порассеивали» туман над взлетной полосой Домодедово, но качество этого рассеивания было таково, что они и сами из-за тумана не смогли сесть ни в Домодедово, ни в любом из Московских портов и ушли на запасной в Горький. Было ощущение полного бессилия перед задачей, кажущейся несравненно более легкой, нежели искусственное перераспределение осадков ‒ чем занималась лаборатория уже много лет. Успокаивало нас то, что на запасные аэродромы в этот злополучный день ушли и оба Серегинских борта. А это свидетельствовало о не о такой уж и большой разнице между нашим «ПИСКом» и теми, кто так оценивал нашу работу.

…Но что наши переживания по сравнению с муками пассажиров и работников московских аэропортов, в которых вот уже несколько дней подряд витает дух всеобщей раздражительности. Хуже всего обстановка была в Домодедово, где неотправленных рейсов скопилось столько, что авиаторам пришлось отдать в распоряжение пассажиров свой жилгородок и пионерский лагерь. На ночь на железнодорожной платформе застрявшими в аэропорту пассажирами битком набивали несколько специально подогнанных электричек и все равно масса людей оставалась на ногах.

Слава богу, что это был последний день туманной эпопеи: с утра 23-го, после пятидневного стояния, туман стал заметно ослабевать и на всех подмосковных аэродромах возобновился гул авиационных двигателей. Посветлели лица уставших от неопределенности пассажиров и сотрудников Аэрофлота; они, может быть, носили бы на руках тех, кто «разогнал» этот проклятый туман (кто-то, основываясь на слухах, в это и верил). Но вот как оценил усилия ученых самый осведомленный в этом деле человек ‒ министр гражданской авиации А.Волков. На вопрос корреспондента ‒ помогли ли летчикам «разгонщики» туманов, он ответил так: «эффект-относительный, в начале туман ослабевал, но ненадолго ‒ вскоре он опять становился непроницаемым, по сути, усилия специалистов по «разгону» туманов это не более, чем эксперимент».

Думается, для многих людей, в той или иной мере информированных о наших метеозащитных работах, туманный кризис октября 1987 года высветил естественный вопрос: если по рассеянию переохлажденных туманов ‒ самой малопроблемной тематике активных воздействий на погодные процессы, существует такая неопределенность, на что же рассчитывал начальник Главмосдоруправления Лифшиц, пытаясь раз и навсегда решить практическую задачу по искусственному перераспределению осадков в Москве и области ?...

 

 

 

 

 

 



Обновлено (25.01.2015 18:54)